L. ANNAEI SENECAE AD GALLIONEM DE VITA BEATA
Л. А. Сенека
О блаженной жизни
О блаженной жизни
Стоический этический трактат, обращённый к брату Сенеки Галлиону. Главная тема — что делает человеческую жизнь счастливой и как отличить подлинное благо от того, что лишь кажется им.
Текст приводится по изданию: Сенека, Луций Анней. Философские трактаты / пер. с лат. и коммент. Т. Ю. Бородай. — 2-е изд. — СПб.: Алетейя, 2001. — 400 с.
Глава 1
Глава 1
1. Все, брат Галлион1, желают жить счастливо, но никто не знает верного способа сделать жизнь счастливой. Достичь счастливой жизни трудно, ибо чем быстрее старается человек до нее добраться, тем дальше от нее оказывается, если сбился с пути; ведь чем скорее бежишь в противоположную сторону, тем дальше будешь от цели. Итак, прежде всего следует выяснить, что представляет собой предмет наших стремлений; затем поискать кратчайший путь к нему и уже по дороге, если она окажется верной и прямой, прикинуть, сколько нам нужно проходить в день и какое примерно расстояние отделяет нас от цели, которую сама природа сделала для нас столь желанной.
1. Vīuere, Galliō frāter, omnēs beātē uolunt, sed ad peruidendum quid sit quod beātam uītam efficiat cālīgant; adeōque nōn est facile cōnsequī beātam uītam ut eō quisque ab eā longius recēdat quō ad illam concitātius fertur, sī uiā lapsus est; quae ubī in contrārium dūcit, ipsa uēlōcitās maiōris interuāllī causa fit. Prōpōnendum est itaque prīmum quid sit quod adpetāmus; tunc circumspiciendum quā contendere illō celerrimē possimus, intellectūrī in ipsō itinere, sī modo rēctum erit, quantum cotīdiē prōflīgētur quantōque propius ab eō simus ad quod nōs cupiditās nātūrālis inpellit.
2. До тех пор пока мы бродим там и сям, пока не проводник, а разноголосый шум кидающихся во все стороны толп указывает нам направление, наша короткая жизнь будет уходить на заблуждения, даже если мы день и ночь станем усердно трудиться во имя благой цели. Вот почему необходимо точно определить, куда нам нужно и каким путем туда можно попасть; нам не обойтись без опытного проводника, знакомого со всеми трудностями предстоящей дороги; ибо это путешествие не чета прочим: там, чтобы не сбиться с пути, достаточно выйти на наезженную колею или расспросить местных жителей; а здесь чем дорога накатанней и многолюдней, тем вернее она заведет не туда.
2. Quam diū quidem passim uagāmur non dūcem secūtī sed fremitum et clāmōrem dissonum in dīuersa uocantium, conterētur uīta inter errōrēs, breuis etiam sī diēs noctēsque bonae mentī labōrēmus. Dēcernātur itaque et quō tendāmus et quā, nōn sine perītō aliquō cuī explōrāta sint ea in quae prōcēdimus, quoniam quidem non eadem hīc quae in cēterīs peregrīnātiōnibus condiciō est: in illīs comprēnsus aliquis līmes et interrogātī incolae non patiuntur errāre, at hīc trītissima quaeque uia et celeberrima maximē dēcipit.
3. Значит, главное для нас — не уподобляться овцам, которые всегда бегут вслед за стадом, направляясь не туда, куда нужно, а туда, куда все идут. Нет на свете вещи, навлекающей на нас больше зол и бед, чем привычка сообразовываться с общественным мнением, почитая за лучшее то, что принимается большинством и чему мы больше видим примеров; мы живем не разумением, а подражанием. Отсюда эта вечная давка, где все друг друга толкают, стараясь оттеснить.
3. Nihil ergō magis praestandum est quam ne pecorum rītū sequāmur antecēdentium gregem, pergentēs non quō eundum est sed quō ītur. Atquī nulla rēs nōs maiōribus malīs inplicat quam quod ad rūmōrem compōnimur, optima ratī ea quae magnō adsēnsū recepta sunt, quodque exempla <nōbīs prō> bonīs multa sunt nec ad ratiōnem sed ad similitūdinem uīuimus.
4. И как при большом скоплении народа случается иногда, что люди гибнут в давке (в толпе ведь не упадешь, не увлекая за собой другого, и передние, спотыкаясь, губят идущих сзади), так и в жизни, если приглядеться: всякий человек, ошибившись, прямо или косвенно вводит в заблуждение других; поистине вредно тянуться за идущими впереди, но ведь всякий предпочитает принимать на веру, а не рассуждать; и насчет собственной жизни у нас никогда не бывает своих суждений, только вера; и вот передаются из рук в руки одни и те же ошибки, а нас все швыряет и вертит из стороны в сторону. Нас губит чужой пример; если удается хоть на время выбраться из людского скопища, нам становится гораздо лучше.
4. Inde ista tanta coaceruātiō aliōrum super aliōs ruentium. Quod in strāge hominum magna ēuenit, cum ipse sē populus premit — nēmō ita cadit ut nōn et alium in sē adtrahat, prīmīque exitio sequentibus sunt — hoc in omnī uītā accidere uideās licet. Nēmō sibī tantummodo errat, sed aliēnī errōris et causa et auctor est; nocet enim adplicārī antecedentibus et, dum ūnusquisque māuult crēdere quam iūdicāre, numquam dē uītā iūdicātur, semper crēditur, uersatque nōs et praecipitat trāditus per manūs error. Aliēnīs perīmus exemplīs: sānābimur, [sī] sēparēmur modo a coetū.
5. Вопреки здравому смыслу народ всегда встает на защиту того, что несет ему беды. Так случается на выборах в народном собрании: стоит переменчивой волне популярности откатиться, и мы начинаем удивляться, каким образом проскочили в преторы2 те люди, за которых мы сами только что проголосовали. Одни и те же вещи мы то одобряем, то порицаем; в этом неизбежный недостаток всякого решения, принимаемого большинством.
5. Nunc uērō stat contrā ratiōnem dēfēnsor malī suī populus. Itaque id ēuenit quod in comitiīs, in quibus eōs factōs esse praetōrēs īdem quī fēcēre mīrantur, cum sē mōbilis fauor circumēgit: eadem probāmus, eadem reprehendimus; hīc exitus est omnis iūdicīī in quō secundum plūrēs dātur.
1 Луций Анней Новат, впоследствии называвшийся Луций Юний Галлион Аннеан (родился до 4 г. до н. э. — покончил с собой после 65 г. н. э.) — старший брат Сенеки. Их отец, Луций Анней Сенека Старший (род. ок. 55 г. до н. э.), был известным оратором, происходил из богатой всаднической семьи в Кордубе в Испании и произвел на свет трех сыновей, из которых первый, Новат (Галлион), также прославился как оратор и был усыновлен другом отца, знаменитым декламатором Юнием Галлионом. Второй, самый известный, был наш автор, Сенека, а третий, Анней Мела, «движимый нелепым тщеславием, воздержался от соискания высших государственных должностей… и обрел известность» лишь как отец поэта Аннея Лукана (Тацит. Анналы,16, 17).
Старший брат, Галлион, высших должностей добился: был консулом-суффектом, а затем проконсулом в Ахайе, где прославился уже не как оратор, а как судья апостола Павла: «Во время проконсульства Галлиона в Ахайи напали иудеи единодушно на Павла и привели его пред судилище, говоря, что он учит людей чтить бога не по закону. Когда же Павел хотел открыть уста, Галлион сказал иудеям: Иудеи! Если бы какая-нибудь была обида, или злой умысел, то я имел бы причину выслушать вас; но когда идет спор об именах и о законе вашем, то разбирайте сами: я не хочу быть судьею в этом. И прогнал их от судилища. А все Еллины, схвативши Сосфена, начальника синагоги, били его пред судилищем, и Галлион нимало не заботился об этом» (Деяния святых апостолов,18, 12—17). По возвращении в Рим «…на Юния Галлиона, устрашенного умерщвлением его брата Сенеки и смиренно молившего о пощаде, обрушился с обвинениями Салиен Клемент, называя его врагом и убийцею…» (Анналы, 15, 73). Неизвестно, покончил ли он с собой тогда же, в 65 г., или несколько позднее.
В философии Галлион, как видно из обращенного к нему диалога Сенеки, придерживался эпикурейских взглядов, однако при этом и богатством, и любовью к роскоши и изяществу, видимо, намного уступал своему брату-стоику, проповедовавшему аскетическое самоограничение, но жившему вполне по-эпикурейски.
2 Претор — вторая по значению и достоинству (honor) государственная должность (magistratus) в Риме. Преторы избирались народным собранием на год и формально обладали такой же властью (imperium), как и консулы: ius agendi cum patribus et populo, а при необходимости — как военное командование и, главным образом, как высшая судебная власть. Как и консулы, преторы носили тогу-претексту, сидели на курульных креслах и сопровождались ликторами с фасками (в Риме претору полагалось 2 ликтора, в провинции — 6).
1. Vīuere, Galliō frāter, omnēs beātē uolunt, sed ad peruidendum quid sit quod beātam uītam efficiat cālīgant; adeōque nōn est facile cōnsequī beātam uītam ut eō quisque ab eā longius recēdat quō ad illam concitātius fertur, sī uiā lapsus est; quae ubī in contrārium dūcit, ipsa uēlōcitās maiōris interuāllī causa fit. Prōpōnendum est itaque prīmum quid sit quod adpetāmus; tunc circumspiciendum quā contendere illō celerrimē possimus, intellectūrī in ipsō itinere, sī modo rēctum erit, quantum cotīdiē prōflīgētur quantōque propius ab eō simus ad quod nōs cupiditās nātūrālis inpellit.
2. До тех пор пока мы бродим там и сям, пока не проводник, а разноголосый шум кидающихся во все стороны толп указывает нам направление, наша короткая жизнь будет уходить на заблуждения, даже если мы день и ночь станем усердно трудиться во имя благой цели. Вот почему необходимо точно определить, куда нам нужно и каким путем туда можно попасть; нам не обойтись без опытного проводника, знакомого со всеми трудностями предстоящей дороги; ибо это путешествие не чета прочим: там, чтобы не сбиться с пути, достаточно выйти на наезженную колею или расспросить местных жителей; а здесь чем дорога накатанней и многолюдней, тем вернее она заведет не туда.
2. Quam diū quidem passim uagāmur non dūcem secūtī sed fremitum et clāmōrem dissonum in dīuersa uocantium, conterētur uīta inter errōrēs, breuis etiam sī diēs noctēsque bonae mentī labōrēmus. Dēcernātur itaque et quō tendāmus et quā, nōn sine perītō aliquō cuī explōrāta sint ea in quae prōcēdimus, quoniam quidem non eadem hīc quae in cēterīs peregrīnātiōnibus condiciō est: in illīs comprēnsus aliquis līmes et interrogātī incolae non patiuntur errāre, at hīc trītissima quaeque uia et celeberrima maximē dēcipit.
3. Значит, главное для нас — не уподобляться овцам, которые всегда бегут вслед за стадом, направляясь не туда, куда нужно, а туда, куда все идут. Нет на свете вещи, навлекающей на нас больше зол и бед, чем привычка сообразовываться с общественным мнением, почитая за лучшее то, что принимается большинством и чему мы больше видим примеров; мы живем не разумением, а подражанием. Отсюда эта вечная давка, где все друг друга толкают, стараясь оттеснить.
3. Nihil ergō magis praestandum est quam ne pecorum rītū sequāmur antecēdentium gregem, pergentēs non quō eundum est sed quō ītur. Atquī nulla rēs nōs maiōribus malīs inplicat quam quod ad rūmōrem compōnimur, optima ratī ea quae magnō adsēnsū recepta sunt, quodque exempla <nōbīs prō> bonīs multa sunt nec ad ratiōnem sed ad similitūdinem uīuimus.
4. И как при большом скоплении народа случается иногда, что люди гибнут в давке (в толпе ведь не упадешь, не увлекая за собой другого, и передние, спотыкаясь, губят идущих сзади), так и в жизни, если приглядеться: всякий человек, ошибившись, прямо или косвенно вводит в заблуждение других; поистине вредно тянуться за идущими впереди, но ведь всякий предпочитает принимать на веру, а не рассуждать; и насчет собственной жизни у нас никогда не бывает своих суждений, только вера; и вот передаются из рук в руки одни и те же ошибки, а нас все швыряет и вертит из стороны в сторону. Нас губит чужой пример; если удается хоть на время выбраться из людского скопища, нам становится гораздо лучше.
4. Inde ista tanta coaceruātiō aliōrum super aliōs ruentium. Quod in strāge hominum magna ēuenit, cum ipse sē populus premit — nēmō ita cadit ut nōn et alium in sē adtrahat, prīmīque exitio sequentibus sunt — hoc in omnī uītā accidere uideās licet. Nēmō sibī tantummodo errat, sed aliēnī errōris et causa et auctor est; nocet enim adplicārī antecedentibus et, dum ūnusquisque māuult crēdere quam iūdicāre, numquam dē uītā iūdicātur, semper crēditur, uersatque nōs et praecipitat trāditus per manūs error. Aliēnīs perīmus exemplīs: sānābimur, [sī] sēparēmur modo a coetū.
5. Вопреки здравому смыслу народ всегда встает на защиту того, что несет ему беды. Так случается на выборах в народном собрании: стоит переменчивой волне популярности откатиться, и мы начинаем удивляться, каким образом проскочили в преторы2 те люди, за которых мы сами только что проголосовали. Одни и те же вещи мы то одобряем, то порицаем; в этом неизбежный недостаток всякого решения, принимаемого большинством.
5. Nunc uērō stat contrā ratiōnem dēfēnsor malī suī populus. Itaque id ēuenit quod in comitiīs, in quibus eōs factōs esse praetōrēs īdem quī fēcēre mīrantur, cum sē mōbilis fauor circumēgit: eadem probāmus, eadem reprehendimus; hīc exitus est omnis iūdicīī in quō secundum plūrēs dātur.
Примечания
1 Луций Анней Новат, впоследствии называвшийся Луций Юний Галлион Аннеан (родился до 4 г. до н. э. — покончил с собой после 65 г. н. э.) — старший брат Сенеки. Их отец, Луций Анней Сенека Старший (род. ок. 55 г. до н. э.), был известным оратором, происходил из богатой всаднической семьи в Кордубе в Испании и произвел на свет трех сыновей, из которых первый, Новат (Галлион), также прославился как оратор и был усыновлен другом отца, знаменитым декламатором Юнием Галлионом. Второй, самый известный, был наш автор, Сенека, а третий, Анней Мела, «движимый нелепым тщеславием, воздержался от соискания высших государственных должностей… и обрел известность» лишь как отец поэта Аннея Лукана (Тацит. Анналы,16, 17).
Старший брат, Галлион, высших должностей добился: был консулом-суффектом, а затем проконсулом в Ахайе, где прославился уже не как оратор, а как судья апостола Павла: «Во время проконсульства Галлиона в Ахайи напали иудеи единодушно на Павла и привели его пред судилище, говоря, что он учит людей чтить бога не по закону. Когда же Павел хотел открыть уста, Галлион сказал иудеям: Иудеи! Если бы какая-нибудь была обида, или злой умысел, то я имел бы причину выслушать вас; но когда идет спор об именах и о законе вашем, то разбирайте сами: я не хочу быть судьею в этом. И прогнал их от судилища. А все Еллины, схвативши Сосфена, начальника синагоги, били его пред судилищем, и Галлион нимало не заботился об этом» (Деяния святых апостолов,18, 12—17). По возвращении в Рим «…на Юния Галлиона, устрашенного умерщвлением его брата Сенеки и смиренно молившего о пощаде, обрушился с обвинениями Салиен Клемент, называя его врагом и убийцею…» (Анналы, 15, 73). Неизвестно, покончил ли он с собой тогда же, в 65 г., или несколько позднее.
В философии Галлион, как видно из обращенного к нему диалога Сенеки, придерживался эпикурейских взглядов, однако при этом и богатством, и любовью к роскоши и изяществу, видимо, намного уступал своему брату-стоику, проповедовавшему аскетическое самоограничение, но жившему вполне по-эпикурейски.
2 Претор — вторая по значению и достоинству (honor) государственная должность (magistratus) в Риме. Преторы избирались народным собранием на год и формально обладали такой же властью (imperium), как и консулы: ius agendi cum patribus et populo, а при необходимости — как военное командование и, главным образом, как высшая судебная власть. Как и консулы, преторы носили тогу-претексту, сидели на курульных креслах и сопровождались ликторами с фасками (в Риме претору полагалось 2 ликтора, в провинции — 6).
Глава 2
Глава 2
1. Раз уж мы повели разговор о блаженной жизни, я прошу тебя, не отвечай мне, как в сенате, когда отменяют обсуждение и устраивают голосование: «На этой стороне явное большинство». — Значит, именно эта сторона хуже. Не настолько хорошо обстоят дела с человечеством, чтобы большинство голосовало за лучшее: большая толпа приверженцев всегда верный признак худшего.
1. Cum dē beāta uītā agētur, nōn est quod mihī illud discessiōnum mōre respondeās: ‘haec pars māior esse uidētur.’ Ideō enim pēior est. Nōn tam bene cum rēbus hūmānīs agitur ut meliōra plūribus placeant: argūmentum pessimi turba est.
2. Итак, попробуем выяснить, как поступать наилучшим образом, а не самым общепринятым; будем искать то, что наградит нас вечным счастьем, а не что одобрено чернью — худшим толкователем истины. Я зову чернью и носящих хламиду1, и венценосцев; я не гляжу на цвет одежды, покрывающей тела, и не верю глазам своим, когда речь идет о человеке. Есть свет, при котором я точнее и лучше смогу отличить подлинное от ложного: только дух может открыть, что есть доброго в другом духе.
Если бы у нашего духа нашлось время передохнуть и прийти в себя, о как возопил бы он, до того сам себя замучивший, что решился бы наконец сказать себе чистую правду:
2. Quaerāmus ergō quid optimum factū sit, nōn quid ūsitātissimum, et quid nōs in possessiōne fēlīcitātis aeternae cōnstituat, nōn quid uulgō, uēritātis pessimo interpretī, probātum sit. Vulgum autem tam chlamydātōs quam corōnātōs uocō; nōn enim colōrem uestium quibus praetexta sunt corpora aspiciō. Oculīs dē homine nōn crēdō, habeō melius et certius lūmen quō ā falsīs uēra dīiūdicem: animī bonum animus inueniat. Hic, sī umquam respīrāre illī et recēdere in sē uacāuerit, ō quam sibī ipse uērum tortus ā sē fatēbitur ac dicet:
3. «Как бы я хотел, чтобы все, что я сделал, осталось несодеянным! Как я завидую немым, когда вспоминаю все, что когда-либо произнес! Все, чего я желал, я пожелал бы теперь своему злейшему врагу. Все, чего я боялся — благие боги! — насколько легче было бы вынести это, чем то, чего я жаждал! Я враждовал со многими и снова мирился (если можно говорить о мире между злодеями); но никогда я не был другом самому себе. Всю жизнь я старался выделиться из толпы, стать заметным благодаря какому-нибудь дарованию, и что же вышло из того? — я только выставил себя мишенью для вражеских стрел и предоставил кусать себя чужой злобе.
3. ‘quidquid fēcī adhūc īnfectum esse māllem, quidquid dīxī cum recōgitō, mūtīs inuideō, quidquid optāvī inimīcōrum exsecrātiōnem putō, quidquid timuī, dī bonī, quantō leuius fuit quam quod concupīvī! Cum multīs inimīcitiās gessī et in grātiam ex odiō, sī modo ūlla inter malōs grātia est, rediī: mihī ipsī nōndum amīcus sum. Omnem operam dēdī ut mē multitūdinī ēdūcerem et aliquā dōte notābilem facerem: quid aliud quam tēlīs mē opposuī et maleuolentiae quod mordēret ostendī?
4. Посмотри, сколько их, восхваляющих твое красноречие, толпящихся у дверей твоего богатства, старающихся подольститься к твоей милости и до неба превознести твое могущество. И что же? — все это либо действительные, либо возможные враги: сколько вокруг тебя восторженных почитателей, ровно столько же, считай, и завистников. Лучше бы я искал что-нибудь полезное и хорошее для себя, для собственного ощущения, а не для показа. Вся эта мишура, которая смотрится, на которую оборачиваются на улице, которой можно хвастать друг перед другом, блестит лишь снаружи, а внутри жалка».
4. Vidēs istōs quī ēloquentiam laudant, quī opēs sequuntur, quī grātiae adūlantur, quī potentiam extollunt? omnēs aut sunt hostēs aut, quod in aequō est, esse possunt; quam māgnus mīrantium tam māgnus inuidentium populus est. Quīn potius quaerō aliquod ūsū bonum, quod sentiam, nōn quod ostendam? ista quae spectantur, ad quae cōnsistitur, quae alter alterī stupēns mōnstrat, forīs nitent, intrōrsus misera sunt.’
1 Свободные римские граждане носили поверх рубахи (туники) тогу. Хламиду — греческое мягкое верхнее платье — носили неграждане или несвободные люди.
1. Cum dē beāta uītā agētur, nōn est quod mihī illud discessiōnum mōre respondeās: ‘haec pars māior esse uidētur.’ Ideō enim pēior est. Nōn tam bene cum rēbus hūmānīs agitur ut meliōra plūribus placeant: argūmentum pessimi turba est.
2. Итак, попробуем выяснить, как поступать наилучшим образом, а не самым общепринятым; будем искать то, что наградит нас вечным счастьем, а не что одобрено чернью — худшим толкователем истины. Я зову чернью и носящих хламиду1, и венценосцев; я не гляжу на цвет одежды, покрывающей тела, и не верю глазам своим, когда речь идет о человеке. Есть свет, при котором я точнее и лучше смогу отличить подлинное от ложного: только дух может открыть, что есть доброго в другом духе.
Если бы у нашего духа нашлось время передохнуть и прийти в себя, о как возопил бы он, до того сам себя замучивший, что решился бы наконец сказать себе чистую правду:
2. Quaerāmus ergō quid optimum factū sit, nōn quid ūsitātissimum, et quid nōs in possessiōne fēlīcitātis aeternae cōnstituat, nōn quid uulgō, uēritātis pessimo interpretī, probātum sit. Vulgum autem tam chlamydātōs quam corōnātōs uocō; nōn enim colōrem uestium quibus praetexta sunt corpora aspiciō. Oculīs dē homine nōn crēdō, habeō melius et certius lūmen quō ā falsīs uēra dīiūdicem: animī bonum animus inueniat. Hic, sī umquam respīrāre illī et recēdere in sē uacāuerit, ō quam sibī ipse uērum tortus ā sē fatēbitur ac dicet:
3. «Как бы я хотел, чтобы все, что я сделал, осталось несодеянным! Как я завидую немым, когда вспоминаю все, что когда-либо произнес! Все, чего я желал, я пожелал бы теперь своему злейшему врагу. Все, чего я боялся — благие боги! — насколько легче было бы вынести это, чем то, чего я жаждал! Я враждовал со многими и снова мирился (если можно говорить о мире между злодеями); но никогда я не был другом самому себе. Всю жизнь я старался выделиться из толпы, стать заметным благодаря какому-нибудь дарованию, и что же вышло из того? — я только выставил себя мишенью для вражеских стрел и предоставил кусать себя чужой злобе.
3. ‘quidquid fēcī adhūc īnfectum esse māllem, quidquid dīxī cum recōgitō, mūtīs inuideō, quidquid optāvī inimīcōrum exsecrātiōnem putō, quidquid timuī, dī bonī, quantō leuius fuit quam quod concupīvī! Cum multīs inimīcitiās gessī et in grātiam ex odiō, sī modo ūlla inter malōs grātia est, rediī: mihī ipsī nōndum amīcus sum. Omnem operam dēdī ut mē multitūdinī ēdūcerem et aliquā dōte notābilem facerem: quid aliud quam tēlīs mē opposuī et maleuolentiae quod mordēret ostendī?
4. Посмотри, сколько их, восхваляющих твое красноречие, толпящихся у дверей твоего богатства, старающихся подольститься к твоей милости и до неба превознести твое могущество. И что же? — все это либо действительные, либо возможные враги: сколько вокруг тебя восторженных почитателей, ровно столько же, считай, и завистников. Лучше бы я искал что-нибудь полезное и хорошее для себя, для собственного ощущения, а не для показа. Вся эта мишура, которая смотрится, на которую оборачиваются на улице, которой можно хвастать друг перед другом, блестит лишь снаружи, а внутри жалка».
4. Vidēs istōs quī ēloquentiam laudant, quī opēs sequuntur, quī grātiae adūlantur, quī potentiam extollunt? omnēs aut sunt hostēs aut, quod in aequō est, esse possunt; quam māgnus mīrantium tam māgnus inuidentium populus est. Quīn potius quaerō aliquod ūsū bonum, quod sentiam, nōn quod ostendam? ista quae spectantur, ad quae cōnsistitur, quae alter alterī stupēns mōnstrat, forīs nitent, intrōrsus misera sunt.’
Примечания
1 Свободные римские граждане носили поверх рубахи (туники) тогу. Хламиду — греческое мягкое верхнее платье — носили неграждане или несвободные люди.